Этот сон как будто не имел отношения к предыдущим, и всё равно я записываю его, чувствую, что они в сродстве, будто идут из одного источника.
Здесь я не мог управлять событиями, «перематывать кадры», не чувствовал себя участником событий, да и в полном смысле слова происходящее событиями не было.
Это было движение. Движение форм, цветов, света и звуков – шелеста и шороха, влажной капели, чистых колокольчиков. Я чётко понял, что могу только видеть и слышать, осязание, чувство пространства и вкуса молчали, как если бы их не распечатали, создавая меня с нуля.
Мне казалось, что я был звонкой радугой, я звучал в пустоте… только не пустой пустоте, а полной. Полная пустота. Полная чего? Ничего или чего-то, или это слово вообще не имело смысла, или смысл был другой. Может быть, другим было восприятие смысла.
Время было маленьким клубком, который я катал в том, что воспринимал как руки, но не считал, при том, что это действительно руки. В каждый момент клубка я был воплощён в кого-то, у кого как раз руки были руками, но всё равно оставался только собой, только здесь и вне «сейчас» или «не сейчас».
И когда я проснулся, я вернулся в свой аватар, но и помнил, что это не весь я.
Два часа назад мне позвонила женщина из «52»-го. Из её слов стало понятно, что то, что происходит со мной, - о таком говорят только лично пациенту, чтобы видеть в его глазах, собирается ли он через минуту свести счёты с жизнью или подождёт. Но я по-прежнему полон ощущения «радужности», как была полна та пустота. Поэтому, я думаю, что вынесенный приговор мне не очень важен. Но не думаю, что смогу кому-то ещё помочь понять это.

Напарник Макса направил меня в отдел сна «52»-го. Неделю я спал с датчиками на голове и теле, а кошмары, конечно же, тут же оставили меня. Они не доверяют медицинской технике, кто бы сомневался. И всё равно, что-то врачи нашли.
Теперь датчик у меня один, малютка по вене добрался до чипа и присоединился к нему. Раз в сутки данные уходят в лабораторию сна 52-ЛС9. Я даже могу их просматривать, но ничего не понимаю. Наблюдение пока не снимают. А спать я стал намного лучше. Ко мне даже вернулись мои обычные (хотя теперь, скорее, для меня обычны кошмары, так?), старые добрые сны – смазанные неяркие истории о прошедшем.
Я, честно, наслаждаюсь покоем. Пока не начнёшь его терять (как в викторианском романе), не оценишь.

Сны долго не возвращались с того последнего, который свёл мне тело судорогой. Я почти забыл о них; изредка всплывало моментное воспоминание, что мне снилось нечто этакое, но это были такие лёгкие уколы беспокойства, ничего больше.
Этот сон был вчера ночью; ярче, чем предыдущие и ещё реальнее. Я даже не сразу понял, что сплю.
Если после «исчезновения» снов я так и не пошёл к врачу, то это сновидение показало мне, что всё слишком серьёзно, чтобы пускать это на самотёк.
1. Это была река, широкая, судоходная, наверное, достаточно быстрая; она разлилась в долине, поросшие высокой травой берега большей частью были крутыми. Река была здесь давно, очень давно, что не странно, конечно. Естественно. Но это я подумал, увидев её: река здесь очень давно. Она стара. Давно не видела ничего, кроме неба, корабли и людей она не замечает. Небо же нужно ей для чего-то, чего-то, о чём-то на почти позабыла.
Я думал так, а потом понимал, что я думаю совсем иначе, то есть, я строю иначе фразы. Я не размышляю о таких вещах, как старость рек. Так мог бы думать какой-то другой человек.
Потом появились люди: всадник, он же человек из железной комнаты, девушка «в красном» и пятеро солдат ил стражников, бывших с ними. Они все сидели вокруг огня, не спали, хотя было – было ранее утро… едва-едва рассвело, и было начало лета, а значит солнце вставало рано. И они выглядели так, будто не спали всю ночь, глядели на огонь и ждали. Рассвета, быть может.
Потом картинка ожила. Без моего участия.
2. Солнце отразилось в реке. С голубого неба с лёгкими облаками пошёл мелкий дождь. Куриная слепота. И девушка подняла голову, прислушиваясь к небу. Она встала, поднялся и мужчина, приказав стражникам оставаться на месте. Только вдвоём они пошли к реке, к крутом в этом месте берегу, обрывающемуся в ленивую воду.
А на небе засияла радуга. И по этой радуге они перешли реку. Я видел это собственным глазами. Они шли по радуге. И потом полили ливень – только там, где они шли. И на середине реки они остановились. Я ничего не слышал, не мог приблизить картинку, я даже не видел, говорят они или просто смотрят друг на друга.
А потом в меня ударила молния.
3. Я проснулся, ничего не видя и не слыша. Может быть, я кричал – я пытался, но не знаю, удалось ли. Глухота прошла через какое-то время. Минуты ужаса. Десятки минут? Секунды? Я услышал шепчущую тишину своего дома, и ужас немного схлынул. Потом вернулось зрение: сначала свет и очертания, потом цвета. Я будто был без сознания, точнее лишился чувств, но всё равно, одновременно с этим – сознание не спало.
Но хуже всего, отдышавшись, сев на кровати, я понял: не знаю, кто я. В панике я отыскал документы и прочёл имя. Я помню всё – прошлое, людей, работу, вещи в доме, но до сей поры, когда я пишу это, меня не покидает чувство, что прочитанное в документах имя принадлежит не мне.
Мне нужна помощь.

1. Широкая улица большого города – каменная мостовая посыпана песком, чтобы подсушить грязь; весна в самой своей неприятное поре, когда всё стаяло, но ещё не высохло. Должно быть, апрель. Небо уже бледно-голубое, а не серое, и солнце набирает яркость.
Город… я бы сказал «средневековый», но что-то мне мешает; мерещиться, что это город, современный мне, но маскирующийся под незнающего технического прогресса. Я его чувствую; никаких признаков, указывающих на современность, но эти признаки в человеческом сознании слишком сильно завязаны на тот же технический прогресс. А если его нет, как определить время? По календарю? Их не вывешивают на стенах домов.
Улица слишком широка для средневекового города. Тогда было меньше народу, больше воздуха, и города застраивали не так. Не такие широкие улицы, не такие высокие дома… не такие крепкие решётки на окнах магазинов.
2. Первое время картинка статична.
Это застывшая толпа.
Кто не мечтал увидеть такое? Чтобы проверить, вправду ли толпа столь отвратительна, как про неё рассказывают.
То, что я испытал, было жадным любопытством с каким-то стыдливым оттенком: я подглядывал за людьми. И хотя и все предыдущие сны этой серии были такими же подглядываниями, здесь я чувствовал иное. Возможно, дело было в масштабе, в количестве – много, много людей.
Я вертел картинку так и сяк, разглядывая их, залезая им в открытые карманы и рты, заглядывая в полуприкрытые глаза, переворачивая их с ног на голову и обратно; мало кто застыл в изящных позах, большинство выглядели нелепо и смешно. Будто специально, чтобы подчеркнуть момент, чтобы донести послание до наблюдателя (меня): «Мы – толпа. Мы нелепы. Мы ужасны».
Они все были смешны, даже те, кого застывший момент не превратил в откровенных уродцев. Все жалки.
Я почувствовал… понял – это не мои мысли. Я нашёл их источник – человека, умудрившегося сохранить достойный вид, ещё как: он натягивал тетиву лука.
Только тогда я заметил, по какому поводу собралась толпа: по улице ехала процессия. Я видел возглавляющих её: экипаж – та женщина, что играла в зале, и та девушка, что была рядом с ней, одетая в красное, а впереди два всадника – человек из комнаты с железными камнями и ещё один, его я не знаю, но он тоже симпатичен мне. Тогда же картинка приходит в движение.
Я не хочу, чтобы стрелок попал в цель, но не могу ему помешать, я наблюдатель, всего лишь.
И дальше всё так быстро, что я не успеваю понять, попал ли он и в кого, но я чувствую боль, огонь, а потом холод… холод!
3. Когда я открыл глаза, всё тело занемело. Я не чувствовал ни рук, ни ног. Был миг паники, потом я увидел, как шевелятся мои пальцы. Потом появились «мурашки», а затем стало больно. Боль – значит, тело приходило в себя.
После этого сна я понял, что должен рассказать кому-то, может быть, специалисту. Я пришёл к выводу, что эти сны опасны, моё тело серьёзно относится к ним.

1. Печальный пейзаж: поздняя осень со всеми сопутствующими мрачными симптомами. Заголённые ветки деревьев, мокрая, сырая земля, подгнивающие потихоньку опавшие листья, бело-серое небо; природа утратила краски, утратила свет, и тихо угасает, позволяя жизни утекать сквозь пальцы.
Берег широкой, полноводной и ленивой реки размок и будто сползает в серую воду. Вода и неба почти не отличаются друг от друга, в основе всё тот же серый цвет, будто небо – это пересвеченная фотография реки.
Время суток не разобрать толком, то ли позднее утро, то ли ранний вечер, то ли середина дня. В ноябре нет ни утра, ни вечера, ни сумерек, только ночь и день.
2. В лодке, свободно пущенной по неспешному течению, сидят двое. Первый – подросток лет четырнадцати-пятнадцати, облачённый в серую хламиду, перевязанную верёвкой, больше всего напоминающую мешок с проделанными дырками для головы и рук; ноги его босы и грязны, пальцы ног поджаты от холода, периодически он резко вздрагивает и трясёт головой. Его волосы – длинные, ниже плеч, перехвачены другим куском такой же верёвки, и, удивительно, кажутся чистыми; ногти на руках подстрижены очень аккуратно. Волосы и ногти выдают в нём человека, который ещё недавно жил во вполне комфортных условиях. Он держит вёсла на коленях.
Второй пассажир лодки – молодая девушка, ей не больше двадцати. На ней чёрный, плотный плащ из, определённо, дорогой ткани, застёгнутый на блестящую серповидную пряжку; мне кажется, что это серебро. Заметно, что под плащом надето длинное, нежно-розовое атласное платье, украшенное бежевыми кружевами, выточками, воланами. Платье с широкой, пышной верхней и красной шёлковой нижней юбками; край последней выглядывает из-под замявшегося подола. Но на ногах девушки высокие кожаные сапоги для верховой езды, на руках – плотные перчатки. Если ей и пришлось сбежать прямо с бала, то, по крайней мере, у неё было время немного подготовиться к трудному пути.
Странная пара. Я разглядываю их сверху и с правого берега. Они не говорят друг с другом, избегают встречаться глазами и предпочитают смотреть на небо или на унылые мокрые деревья по берегам. Мне кажется, ими владеет отчаяние.
Потом на другом берегу появляются два всадника – выезжают из небольшого прибрежного лесочка; они одеты в тёмно-серое; такого цвета всё – куртки, тёплые штаны, заправленные в сапоги из выбеленной кожи, перчатки, плащи. Даже лошадиная сбруя выкрашена под цвет одеяний всадников.
Они не торопятся, едут неспешно; заметив лодку, изменяют направление и теперь следуют вдоль берега по течению, наблюдая за пассажирами.
Девушка и подросток тоже замечают всадников. Мальчишка сжимает сильнее вёсла, но не делает попытки опустить их в воду. На лице девушки появляется мрачное, решительное выражение, будто она готовится дорого продать свою жизнь.
Некоторое время диспозиция остаётся неизменной. Потом девушка что-то говорит своему спутнику, и тот поворачивается в мою сторону. В этот момент я чувствую дыхание над ухом. Я медленно разворачиваю камеру и вижу, что рядом со мной стоит ещё один всадник, а его лошадь буквально дышит мне в затылок. Всадник опускает голову и смотрит мне прямо в глаза. Он видит меня.
3. Я просыпаюсь в холодном поту, с бьющимся сердцем, но не испытывая страха. Будто я-во-сне обоснованно перепугался, оказавшись рядом с серым всадником, и моё тело среагировало на это. Но я-настоящий не менее обосновано не видел для себя опасности и не испытывал никаких сильных эмоций, кроме любопытства.

1. Железные стены.
Нет, это всё-таки камни – но у них металлический оттенок. Почему? Не знаю, близко рассмотреть их не удаётся.
Но первое впечатление именно такое – железные стены. Я зачарован ими, так что не сразу осматриваю остальное, даже не осознаю, стены чего передо мной.
В конце концов, я поворачиваю «камеру»: это стены небольшого зала со сводчатыми, достаточно высокими потолками и каменным полом. Плиты пола выглядят как и положено обычным камням, и они совсем не истёрты, шершавы, хотя, мне кажется, зданию, в котором расположен зал, уже много лет.
Должно быть эта комната малопосещаемая.
В самой её середине каменные же стол и небольшая скамья.
Зал освещается несколькими факелами, окон нет, но, судя по направлению пламени, вентиляция работает достаточно хорошо, вытяжка сильная.

2. Я запускаю картинку (да, в этом сне я уже осознаю, что именно я управляю кнопкой play, камерой и проч.).
На скамье, положив локти на стол, сидит человек. Он сильно наклоняется вперёд, так что его ладони скрещены на затылке. Я не могу разглядеть его лица.
Он сидит неподвижно всё время сна, но дышит очень глубоко, так что его плечи и спина всё время опускаются и поднимаются. Мне кажется, что он или медитирует, хотя поза очевидно не подходящая, или спит, хотя поза тоже не слишком удачная, или пребывает в каком-то из видов изменённого состояния сознания.
Более того, чем дольше я нахожусь в этом зале, тем больше во мне растёт ощущение какой-то неправильности происходящего. Странное тревожное чувство, хотя ничего не меняется и нет никакой видимой опасности. Но я всё точнее понимаю, что с этим человеком происходит нечто очень неправильное. И хотя он всего лишь персонаж моего сна, это беспокоит меня и даже пугает.
То, что с ним твориться, начинает затрагивать и меня. Я чувствую головокружение, и мне нужно делать усилие, чтобы фокусировать на чём-то взгляд; это ещё больше пугает меня, и в результате сердце усиливает ритм, одновременно учащается и дыхание. Мне плохо, меня мутит. Я понимаю, что должен проснуться.
И делаю это.

Это был первый сон серии, который меня обеспокоил и заставил задуматься о том, что эти сновидения несколько необычны.

1. Зал во дворце или в замке; огромный, раза в три больше тех бальных залов, которые я видел в музеях. Высокие потолки, стены бежевые или бледно-жёлтые, с рельефом в виде колонн. Окон нет, или же я их не вижу. В качестве источников света – множество свечей, ни о каком полумраке не идёт речь, светло примерно, как в облачный день.
По стенам рядком стоят стулья, в центре зала – высокий столб с помещённой на него призмой величиной с человеческую голову. От призмы расходятся радуги.
В зале никого нет.
Некоторое время я рассматриваю зал, будто мысленно вращая камеру, а потом картинка дёргается, и я вижу, что зал уже наполнен людьми. По всей видимости, это приём или бал (музыки нет, и я склоняюсь к первому предположению).
Потом я слышу музыку: она очень странная; дело не в том, что в ней нет гармонии или же есть необычный ритм, но она, кажется, сыграна на инструменте, которого я просто не знаю. «Камера» послушно показывает мне инструмент – действительно незнакомый, напоминающий помесь арфы и клавишно-педальной системы рояля, а также исполнительницу – молодую, очень красивую женщину с высокой причёской.
Мне отчего-то кажется, что я её знаю, но во сне мне не удаётся вспомнить её; к тому же я вижу её в основном со спины, да и сидит эта женщина в тени, куда падает мало света от свечей.

2. Эта женщина не будет участвовать в диалоге.
Диалог будет между молоденькой девушкой в красном открытом платье, с живым интересным лицом и быстрыми движениями, и представительным молодым человеком, который сразу показался мне интеллектуалом.
Оба они стоят рядом с той красивой женщиной, и тихо переговариваются.

3. Кажется, они специально встали там, чтобы никто не слышал их слов.
Но кое-что можно разобрать.
Девушка. Понимаете, это так странно. Но мне приходится объяснять ему (лакуна). …не верит, что так всё и было. Моя сестра (лакуна)… не говорить с ним.
Молодой человек. Не бери в голову. Он не понимает, что это значит для всех нас и для него в первую очередь. Ему придётся смириться. Присматривай за ним. (лакуна) Постарайся казаться как можно менее осведомлённой. Что же до твоей (лакуна)… предоставь это нашей (лакуна).
Девушка (улыбается и смешно морщит нос). Так сложно казаться простушкой. (смеётся)
Далее они слушают музыку некоторое время. Когда музыкальная тема заканчивается, заканчивается и мой сон.

Этот сон был определённо первым; приснился около полугода назад. Тогда я ему не придал особого значения.

1. Круглая небольшая комната с одним окном, забранным узорчатой решёткой и незастеклённым. Дверь тоже одна – из толстых досок и с металлическими полосами.
По-видимому, это башня, но этаж не последний, потолок плоский, значит, есть ещё хотя бы чердак.
Стены, пол, потолок – выбелены; на потолке, кроме того, красными толстыми линиями начерчены семь дуг – от стены до стены. Стены голые, на полу – мягкий красный ковёр. Диаметр комнаты – двадцать шагов, плюс-минус два шага.
Комната заставлена креслами и стульями – все деревянные, все с мягкой, тёмно-бордового цвета обивкой и все разные, ни одного похожего. Как будто это хранилище для старой мебели, тогда, на мой взгляд, место выбрано не самое удачное.

2. Ребёнок пяти-шести лет сидит на полу между кресел. На нём нечто, что я бы назвал камзолом, странного покроя штаны, почти нормальные ботинки, только на пряжках, а не на шнурках. Я не разбираюсь в истории моды и не знаю, как это всё называется правильно и к какому веку относится. Одежда ребёнка тёмно-зелёная, включая ботинки.
Второй ребёнок - ему, возможно, около десяти - по моим ощущениям, брат первого. Его костюм – копия костюма младшего (или наоборот?) и тоже тёмно-зелёного цвета. Старший стоит около приоткрытой двери, спрятав за неё левую руку.

3. Какое-то время я рассматриваю всё, что мне представили, а потом картинка оживает, и происходит диалог. В дальнейшем с этими снами всегда будет именно так: некоторое время у меня есть, чтобы запомнить как можно больше деталей, а потом происходит некоторое действие.
В данном случае диалог был монологом и состоял из одной фразы.
Старший. Сиди тут, мелочь. Нянька сказала выпустить тебя только после ужина. Скрывается за дверью и захлопывает её.

Конец сна.

Сам думал, что шучу, когда рассказывал об этих снах. Женька посмеялась, посоветовала записывать.
Буду записывать.
Нужно только форму выбрать достойную, чтобы совмещала простоту (ленив) с оригинальностью (тщеславен).